Амонашвили Шалва Александрович

2

 

В 2005–2008 гг. я по просьбе Шалвы Александровича организовывал его мастер-классы в Украине. Всего мы провели восемь пятидневных семинаров в разных городах и три Всеукраинских чтения, в которых приняло участие в общей сложности 4825 человек.

А познакомились мы с замечательным педагогом и интересным обаятельным человеком на Учредительном съезде Творческого союза учителей в 1989 году. Потом часто встречались на заседаниях Центрального совета ТСУ СССР. А когда проводили семинары в Украине, то каждый раз жили в соседних номерах гостиницы и за обязательной утренней яичницей (предлагаемые в наших гостиницах кашу и сосиски Амонашвили отвергал) мы общались на самые разные темы. Признаюсь, эти утренние беседы для меня были, возможно, более яркими и значимыми моментами, чем проводимые семинары: Шалва Александрович – один из самых интересных и эрудированных собеседников, которых я когда-либо встречал.

 

 

РАЗГОВОР С ШАЛВОЙ

Этот разговор с Шалвой Александровичем состоялся, когда мы с ним ехали после его мастер-класса из Ровно в Киев. Выехали очень рано (в этот день в Киеве открывались Первые всеукраинские чтения по гуманной педагогике), за окном разгорался первый ноябрьский день, шелестели, крутились колеса нашей машины, крутилась пленочка диктофона, бережно впитывая в себя новый для нее грузинский акцент…

– Первый вопрос был про запахи.

Я могу сказать, какие запахи я особенно люблю. Когда это сложилось я не знаю. Я очень люблю запах розы. В Грузии в нашем доме, в деревне, растет очень много роз – около трехсот кустов, и там очень чувствуется этот  запах. Для меня самый радостный запах – это розы.

– А бабушка, дедушка были в Вашем детстве?

Да, были, конечно, и от матери, и от отца. С дедушкой от отца была такая история. Он имел свой магазинчик, погреб, где продают вино. В Тбилиси. Туда заходили простые люди, чтобы выпить стакан вина. И вот однажды там, как всегда, собрались люди. Большая бочка была у них, как стол, на котором лежали хлеб, сыр. Вдруг вбегает один молодой человек 26–27 лет и просит, чтобы его укрыли. Люди перевернули эту бочку, он залез туда, его спрятали. Входит полиция, спрашивает этого человека. «Нет, не видели», – отвечают люди. Когда полиция ушла, тот молодой человек тоже вскоре удалился. Ты можешь догадаться, кто это был? Этот был Сталин. Коба звали его тогда. Дедушка часто говорил мне: «Давай напишем письмо Сталину, пусть он вспомнит, как мы его спасли». Но мы не написали, понимая, что за этим может последовать совсем не благодарность, а что-то другое. Хорошо ли будущего вождя укрывать под бочкой?!

А другой дедушка, отец моей мамы, был строителем, мастером этого дела. И еще мог обжигать известь. Это была опасная работа, он этим зарабатывал деньги. И часто, когда я возвращался из Тбилиси на каникулы, он снимал шапку, доставал из нее деньги и говорил: «Вот тебе, сынок для книг, чтобы ты умным стал, а это для твоих прогулок с девушками, это тоже надо знать», – и улыбался в свои усы.

Однажды, было мне тогда лет семь, он сажает виноград и прикрепляет к нему палку. Я спрашиваю: «Дед, почему ты так палку прикрепляешь?» Он отвечает: «Если так не делать, лоза ляжет на землю, и мы не получим виноград. Сама лоза просит, чтобы мы прикрепили палочку. Так же и я для тебя, как палка, чтобы ты ровным, хорошим вырос…» Я тогда не совсем понимал, но этот образ остается в душе твоей, проходят десятилетия, ты задумываешься и понимаешь мудрость тех слов. Вот что значит: «Мы все родом из детства».


А бабушка была у меня очень мудрая женщина, исключительно добрая. К ней всегда приходили люди за советом, за благословением. И вот, когда я в очередной раз приехал в деревню, случилась такая история. Был это 37-й или 38-й год, мне было лет шесть. Мама с папой сжигают книги, бросают их в печку, хотя это было лето. Отец мой выпускал книги, работал в издательстве и всегда лучшие книги привозил домой. Мама говорит ему: «Давай вот эту книгу сбережем». Он отвечает: «Это очень опасно». Мама продолжает просить. «Ну, хорошо, только спрячь надежно». Таких книг набрался мешок. Их спрятали в диван, и там они хранились. И вот однажды приходят с работы отца. Отец в это время был на работе. Приходят люди (мама их знала) и говорят: «Хотим посмотреть библиотеку Александра, у вас, наверное, много хороших книг». «Нет, к сожалению, мы много книг сожгли», – ответила мама. И вдруг один из них обращается ко мне, хвалит меня, маленького мальчика, и спрашивает: «А вдруг какие-то книги еще остались? Скажи, где они». «Нет, – ответил я, – мама и папа все сожгли». И тогда они ушли. Мама была очень испугана, но какая-то детская мудрость подсказала мне поступить так. Прошли годы, я был уже в 8-м или 9-м классе, приехал в деревню, все книги в доме уже перечитаны и у соседей всей перечитаны, и вдруг бабушка говорит: «Пойди в сад, там, где большие кувшины для хранения вины зарыты, посмотри, там что-то в одном кувшине для тебя есть». Я открываю кувшин, друг мой, и нахожу книги тогда запрещенных авторов, прекрасных авторов: Табидзе, Паолишвили, Чавахишвили… Эти книги из дивана бабушка перепрятала в кувшин. Я эти книги тогда все перечитал, я познал эту литературу в более раннем возрасте, чем другие, еще школьником.

…И по вечерам, когда я ложился в постель, окно было открыто, а там луна, а там тутовое дерево лезет в окно – такая была идиллия. Бабушка садится на тахту и начинает читать молитву. До сих пор наизусть помню эту молитву и читаю своим внукам уже. А тогда я говорил бабушка: «Где твой бог? Нету бога, бабушка». А она отвечала: «Не говори, сынок, так, это грешно, он есть», – и опять продолжала свое и посеяла во мне образ, некую веру, не насилуя, не требуя, просто посеяла. А прошли десятилетия опять, я открываю в себе это – а опора во мне уже есть. Эта опора от бабушки.

Однажды я приезжаю к ней, долго отсутствовал, куда-то ездил. Приезжаю, а она протянутыми руками ищет меня – ослепла бабушка. «Где ты, сынок, где ты, сынок?» А я взял ее руки и стал целовать ее глаза. Вот бабушка моя…

– Шалва Александрович, а учителя в школе – кого помните?

Всего их было человек 60–70. Некоторые входили в мою жизнь, как ураганы – разрушат всё и уходят, оставляя только разруху в душе. Другие уходят безлико, они ни хорошо не делают, ни плохо. Но только некоторые приходили в мою жизнь с неким светом. Я не хочу сказать, что многие учителя были плохие. Они просто не знали, как проявить свои лучшие чувства, просто не знали. А у некоторых не было никаких чувств. Были учителя, которые занимались вымогательством. Мне достался английский язык. Если я потом в институте выучил персидский язык, мог же я в школе выучить английский? Но нет, как мы ни старались, оценки ставили низкие, и я вынужден был брать частные уроки.

– Шалва Александрович, представьте, что есть машина времени и можно перелететь в прошлое, в очень далекое, на много веков назад или в свое детство, или в будущее. Есть машина времени – куда бы Вы хотели попасть?

Если бы была машина времени, я бы остался в этом времени, где я уже есть.

– Это неправильный ответ. У Вас есть возможность слетать куда-нибудь и вернуться назад.

Вернуться? Тогда бы я обязательно отправился только в будущее. Там бы поговорил с Сухомлинским – он ведь в будущем. Там бы увидел Коменского, я преклоняюсь перед этим мыслителем. С другими великими людьми, а потом вернулся бы обратно, принес бы от них вести.

– Они бы сказали Вам то, чего не успели сказать в этой жизни?

Они бы сказали мне то, что они имели в виду в подтекстах своих трудов, они дали бы мне более точные компасы.

– Хорошо. А вот еще такой вопрос – есть волшебная палочка, она может выполнить Ваше желание, но только одно любое желание. Волшебная палочка…

Одно любое… Ты думаешь, что я сейчас буду просить бессмертия? Нет. Этот вопрос мне задавали уже при советской власти журналисты из «Комсомольской правды» и я им сказал, что у меня есть такое желание, а если у Вас есть волшебная палочка – мне нужен миллион! Зачем? Чтобы построить школу такую, какую я сам хочу. Чтобы никто не вмешивался в жизнь этой школы. То же самое я хочу и сейчас. Правда, может, миллиона уже не хватит, чтобы построить школу, которая в моих мечтах. Само здание школы для меня по-другому выглядит. Я пишу об этом в трактате «Школа жизни». Это должно выглядеть, как храм. Не как дворец, как храм, должна выглядеть школа…

– А чему была посвящена Ваша докторская диссертация?

В докторской диссертации я утверждал действительно новое, я открыл следующее (что и восхитило Эльконина – он был моим оппонентом): если развивать письменную речь, в результате получаем очень развитую устную речь. Это была гипотеза, я построил экспериментальную систему для подтверждения этой гипотезы. На основе этой системы я получил изумительную устную речь детей, начиная уже с первого класса. А в третьих-четвертых классах я доводил детей почти до писательского уровня. Помнишь, у Сухомлинского тоже есть детские сказки, детские рассказы… Я построил программы обучения так, чтобы устная речь шла за письменной, а не наоборот. Психологи тем самым получили подтверждение следующей гипотезы – если развивается высшая способность, то это влечет за собой развитие низшей способности и закрепляет ее на более высоком уровне. У Давыдова такое же было: он развивал абстрактное мышление и получил конкретное мышление. Наоборот не получается. Вот такое я доказал в своей диссертации. Методисты, педагоги меня не поняли, а психологи не только поняли, но единогласно в Институте психологии Академии наук, где Давыдов был уже директором института и председателем Совета, я получил эту степень. В этом была моя докторская. Докторская диссертация должна открывать новое направление. Потом в этом направлении Валерия Гивиевна (В. Г. Ниорадзе – жена Шалвы Александровича – С.В.), другие мои коллеги разработали специальные системы по выращиванию письменно-речевой деятельности. У нас в Москве есть целые комплекты пособий для 1–4-х классов. Надо только посмотреть, что пишут дети Валерии Гивиевны в наших школах – изумительные притчи, сказки, рассказы, стихи, проявляется поэтический дар у детей, лингвистическое чутье… Вот таким было наше открытие.

– Что Вам нравится в Ваших внуках и что не нравится?

У меня внучка и двое внуков. В Александре нравится сила воли, он очень волевой молодой человек, в высшей степени притом. Если надо, он всегда всё сделает. Освоил очень многие знания с помощью волевых усилий. В другом, Михаиле, этой воли мало, зато у него очень открытое и доброе сердце. Он готов на всё, ему ничего не жалко для другого. Нравится и то, что они знают больше, чем я знал в их возрасте. Свободно владеют, помимо грузинского, русским и английским языками, изучают и другие языки. Не нравится, особенно в Михаиле, что не овладел пока культурой общения с компьютером. Компьютер – очень необходимая вещь сейчас. В первом классе вскоре мы дадим не ручки и карандаши, а посадим детей за компьютеры. Дети будут сразу набирать тексты. Нынешний подход уйдет, как ушли когда-то чернильницы, в которые мы обмакивали перо, как ушли потом наливные авторучки, а на смену им пришли шариковые. Они тоже уйдут. Надо воспитывать в детях культуру не только общения с компьютером – культуру общения с внешним миром в целом. В этом моя задача – помочь возбудить в Михаиле компьютерную страсть.

– Шалва Александрович, а что Вашим внукам нравится в их деде, за что они любят своего деда?

Они часто ластятся ко мне, приеду домой, они обнимают меня, они любят меня. Ходят со мной на мои семинары. В Нижнем Тагиле один из них сидел на сцене вместе с другими учениками, выполнял все задания и вернулся домой под сильным впечатлением того, как люди ко мне обращались, как я работал на сцене и как к нему обращались те, кто был рядом с ним. Потом другой внук поехал со мной в Татарстан и очень гордился тем, как к нам относились власти республики. Нынешняя молодежь очень хорошая, если только мы не будем мутить им головы.

– Шалва Александрович, учитель – он всегда и ученик. И Вы тоже ученик – ученик в школе, о которой мы мечтаем, школе жизни. На какой бы урок в этой школе Вы сейчас пошли? Как ученик.

Для меня все равно, на какой урок меня пригласят. Математика, литература, физкультура – это не важно. Важно иное – общение с ребенком. Мне интересно посмотреть на качество общения с ребенком.

– А чему бы Вы хотели научиться еще в этой жизни? Чего Вы еще не умеете?

Многого не умею. Овладеть свободной английской речью, например. Как мой сын. Если бы я владел английским языком, тогда гуманная педагогика шагнула бы дальше, в Англию, Америку и другие страны, ибо им не достает этой педагогики. Но вот я не владею английским языком и виню за это школу. Не хватает еще многого – художественного образования, музыкального или какого-либо еще.

– Вы играете на каком-нибудь инструменте?

Нет.

– А на каком бы хотели научиться?

На рояле или на скрипке.

– У Вас есть любимый композитор?

Есть, конечно! Особенно люблю Первый концерт Чайковского. Это для меня кредо всей моей жизни. Очень еще люблю Моцарта, Баха люблю. Если будет концерт Баха на органе, обязательно пойду. Десять раз пойду слушать прелюдии и фуги Баха.

(Машина делает остановку, мы выходим размяться. Шалва Александрович тихо напевает на грузинском языке.)

– А что это за песня, которую Вы сейчас пели? О чем она?

О девушке.

– Все песни о девушке.

«Девушка, твое белое платье унесла речка… Как бы мне узнать, кто тебя первым поцеловал сегодня утром».

– А Вы помните свою первую девушку?

Свою первую девушку?

– Которую Вы поцеловали.

(Смеется) Понимаешь, мне стыдно признаться, что она первая поцеловала меня… Помню, конечно… Давно это было…