Ветров Василий Терентьевич

 

1_copy

 

Мы все – результат тысяч предшествующих нам жизней. В наших портретах прикосновения кистей многих и многих наших родственников, каждый из которых рисовал свой автопортрет. Их наложение даёт начало наших биографий. Даёт, казалось бы, чистый холст, на котором мы пишем портрет уже свой.

И видится мне, как на моём полотне проступают шальные глаза запорожского казака Ветра, давшего мне фамилию. Как в нём пульсирует дыхание юной бабушки, ожидающей минуты свидания с моим будущим дедушкой. И тревожность отца, ждущего октябрьским армейским днём весточки от мамы, которую уже увезли в роддом… Спасибо им всем!

 

Дед, отец моего отца, Ветров Василий Терентьевич. К нему, восьмидесятилетнему, оказавшемуся на склоне лет в инвалидной коляске, но полному замыслов и планов сильному человеку шли за помощью и советом. И он помогал, писал письма, звонил, решал чьи-то проблемы. Удерживал ускользающую и редеющую с каждым годом связь с ветеранами своего партизанского отряда. Тогда, в Великую Отечественную, партизанский отряд имени Сталина контролировал целые районы в Черкасских лесах, В сёлах была советская власть, работали детские сады, школы…

А ещё Новый год в детстве – это всегда посылка от деда с завёрнутыми в золотую и серебряную фольгу грецкими орехами… Есть одно место на Земле, где жизненная усталость уходит с каждым глотком прохладной воды. Это колодец у деда Василия во дворе.

2_copy

…Я знаю, чего я не смогу никогда. Посидеть в беседке с прадедом Максимом Ивановичем, талантливым ветеринарным доктором, весельчаком и балагуром, больше всего любящим жизнь и свою младшую дочь Машеньку – мою бабушку, мамину маму. Не она ли это заглянула в беседку и, увидев нас, прыснула со смеху и, озорно сверкнув глазёнками, убежала в тенистый сад усадьбы?

Не смогу помочь прадеду Никифору Семёновичу, шахтному кочегару, отработать бесконечную чёрную от угольной пыли смену, чтобы затем ощутить блаженство шахтной бани, где усталость смывается водой с натруженных тел. И прадед – ещё мой ровесник – кряхтит, когда я деру ему мочалкой спину…

Побыть рядом с прабабушкой Христиной Лукьяновной, пытаясь утешить её после похорон мужа – Терентия Михайловича, умершего в восемнадцатом от тифа. Прижаться ней, ещё молодой женщине, и сказать – не зная в радость это или в печаль – что проживёт она добрым и заботливым, но одиноким человеком ещё сорок лет. Не слышит она, плачет…

 

Просто поговорить с ними – дедами, прадедами, прапрадедами, пра-пра-пра… Какими они были, над чем смеялись, чем дышали и жили, в чём сомневались и во что верили… Что помнили о своих прадедах? Просто поговорить… О пустяках. О ерунде. Просто поговорить…

 

Молчит Время. Но тот, кому я прапрадед, о чём сейчас в этой тишине он думает?